Марк Твен о Несби

Я очень хорошо помню Петролеума Везувиуса Нэсби (Локка). Когда началась гражданская война, он работал в редакции толедского «Клинка», ста­рого, очень популярного и процветающего еженедельника. Выпустив одно из «Писем Нэсби», он от­крыл золотое дно. И сразу прославился. Избрав этот новый путь, он каждую неделю задавал медноголовым и демократам отличную взбучку, и его письма перепечатывались повсюду, от Атлантического до Тихого океана их читали, покатываясь со смеху, бук­вально все, — то есть все, кроме особенно тупых и закоснелых демократов и медноголовых. По внезапности сла­ва Нэсби была подобна взрыву, по охвату — атмосфере. Вскоре ему предложили командовать ротой; он принял назначение и немедленно собрался ехать на фронт, но губернатор штата оказался умнее политических хозяев Кернера и Петефи, он не согласился подписать назначение Нэсби и велел ему оставаться дома. Он сказал, что на войне из Нэсби выйдет только один солдат — с одной саблей, а дома он равняется армии — с артил­лерией! Нэсби послушался и продолжал писать свои зажигательные письма.

Я увидел его впервые, когда приехал погостить в Хартфорд; думаю, что это было года через три-четыре после войны. Оперный театр был битком набит людьми, которые пришли послушать его лекцию «Проклят будь Ханаан». Он выступал с этой самой лекцией — и ника­кой другой — в течение двух или трех лет и прочитал ее несколько сот раз, однако даже теперь не в состоянии был произнести ни одной фразы, не заглядывая в руко­пись, — кроме вступительной. Его появление на сцене было встречено бурными аплодисментами, но он не ос­тановился, чтобы раскланяться или еще как-нибудь ответить на приветствия, а прямо прошел к кафедре, рас­крыл портфель и сразу словно окаменел в позе, которой так и не изменил ни разу за всю полуторачасовую лекцию, разве только для того, чтобы перевернуть стра­ницу: он стоял наклонившись всем телом над кафедрой, твердо опираясь на левую руку, как на столб, заложив правую руку за спину. Приблизительно в две минуты раз его правая рука протягивалась вперед, переворачивала страницу, потом опять убиралась на свое место за спину, действуя точь-в-точь как машина и напоминая машину: ритмически правильно, быстро, точно. Можно было вообразить, что слышишь лязг. Внушительный и плотный, он одевался по-провинциальному нескладно и походил на простоватого старика-фермера.

Я умирал от любопытства, как он начнет. Он не за­ставил меня долго ждать. Как только он оперся на ле­вую руку, закинул правую за спину и нагнулся над рукописью, он слегка приподнял голову, сверкнул глаза­ми на публику и громовым медвежьим голосом проревел такую фразу:

— Все мы происходим от наших предков!

После чего он так и продолжал реветь до самого кон­ца, бесцеремонно прокладывая себе путь сквозь непрерывные аплодисменты и смех и совершенно не принимая их во внимание. Его лекция являла собой длительную пальбу залпами без промаха по таким мишеням, как рабовладение и его северные апологеты, а успехом он был обязан предмету лекции, но не манере читать; его чтение было лишено искусства, если большая и заражаю­щая искренность и энергия не могут быть названы этим именем. Кончив читать свою лекцию, он в ту же мину­ту повернулся спиной к зале и сошел со сцены, по-видимому, нисколько не заинтересованный лично аплодисментами, гремевшими за его спиной.

Сложение у него было, как у быка, а сила и вынос­ливость — как у призового борца. Экспрессы в то вре­мя ходили не часто. Он опоздал пересесть на поезд и, чтобы попасть вовремя на эту лекцию в Хартфорде, ехал две трети ночи и целый день в вагоне для скота, — а дело было среди зимы. Не пообедав, он перешел из этого вагона на кафедру, — однако со сцены его голос звучал мощно, и сам он не выказывал никаких признаков утомления и сонливости. Он просидел за полночь, беседуя и ужиная со мной, и то первым сдался я, а не он. Он рассказывал мне, что в первом своем сезоне он читал лекцию «Проклят будь Ханаан» по двадцать пять раз в месяц, девять месяцев подряд. Никакой другой лектор не побил такого рекорда, я полагаю.

Он рассказал, что, повторив свою лекцию двести двадцать пять раз подряд, мог произнести вступитель­ную фразу, не заглядывая в рукопись, а иной раз даже так и делал, расхрабрившись. А вот и еще результат: он возвратился домой после длительного лекционного тур­не и в задумчивости сидел вечером у камина, как вдруг часы пробили восемь, прервав его раздумье. Привычка есть привычка, и, не успев сообразить, где находится, он проревел: «Все мы происходим от наших предков!»