Поэзия Гражданской войны в США

Мощным эхом отозвалась Гражданская война в американской литературе, - в поэзии прежде всего. Стихи этих лет - своеобразное, порою очень выразительное зеркало эпохи. Поэзия периода войны 1861 - 1865 годов привлекает наше внимание и тем, что в ней очень ясно сказался начавшийся несколько раньше процесс перехода литературы США с позиций романтизма на позиции реализма

Сто лет тому назад нарушителям мира не чужда была галантность. Свой ультиматум коменданту знаменитого в истории США форта Самтер — этого оплота Севера в южных штатах — представители рабовладельческой Конфедерации заключили следующими словами: «Имеем честь пребывать, с глубоким уважением, вашими покорными слугами». Вслед за этим они обрушили на форт огонь всех своих батарей.

Произошло это весной 1861 года. Именно у форта Самтер раздались первые орудийные выстрелы войны Севера и Юга. Кровопролитные бои между северянами и южанами продолжались еще целых четыре года. Они стоили сотен тысяч человеческих жизней и во многом изменили весь ход жизни в американской республике. Мощным эхом отозвалась Гражданская война и в литературе, — в поэзии прежде всего. Стихи этих лет — своеобразное, порою очень выразительное зеркало эпохи. Поэзия периода войны 1861 — 1865 годов привлекает наше внимание и тем, что в ней очень ясно сказался начавшийся несколько раньше процесс перехода литературы США с позиций романтизма на позиции реализма.

Годы войны, когда на полях сражений стояли друг против друга то шурин с зятем, то даже родные братья, довели антагонизм между поборниками рабства и его противниками до крайнего предела. Естественно, что поэзия периода войны Севера и Юга стала поэзией нескрываемых симпатий и антипатий, яростного убеждения в своей правоте и в полной неприемлемости, порочности позиций противника.

У советских людей, разумеется, нет сомнений насчет того, на чьей стороне на самом деле была историческая правда. Еще в начале войны Маркс заметил, что «современная борьба между Югом и Севером есть… не что иное, как борьба двух социальных систем, — системы рабства и системы свободною труда»1. Прошло полвека, и в своем «Письме к американским рабочим» Ленин напомнил, что война, которую вел американский народ против рабовладельцев Юга, имела «величайшее, всемирно-историческое, прогрессивное и революционное значение»2.

Что и говорить, буржуазная верхушка северных штатов преследовала в войне определенные своекорыстные цели. Но общий прогрессивный характер борьбы против мятежников-плантаторов, расколовших страну и противопоставивших северным штатам созданную ими Конфедерацию рабовладельческих южных штатов, несомненен.

Между тем для буржуазных историков США нашего времени характерно как раз стремление изображать с симпатией позиции рабовладельческого Юга. Известный американский историк-марксист Г. Аптекер отмечает, что основная масса обширной, издаваемой в США литературы, посвященной Гражданской войне, «содержит более или менее горячую защиту Конфедерации»3. А вот любопытное свидетельство буржуазного историка: высказавшись «за Север» в своей статье «Новая оценка Гражданской войны», опубликованной в 1960 году, профессор Д. Броган счел нужным добавить, что идет «против моды»4.

Удивляться тут, конечно, нечему. Как известно, антинегритянские, а то и откровенно рабовладельческие чувства и устремления не исчезли на Юге страны до сих пор. Они дают себя знать и в северных штатах. В обстановке роста — после второй мировой войны — реакционных тенденций во многих сферах американской политической и идейной жизни подобные настроения даже усилились. Не случайно борьба за подлинное равноправие, которую ведут американские негры, приобрела сегодня, когда отмечается столетие войны Севера и Юга, поистине взрывчатую силу.

В годы Гражданской войны миллионам северян довелось испытать замечательный духовный подъем. Людей труда, поднявшихся против рабовладельцев, вдохновляли устремления освободительные, демократические, революционные. И не случайно именно на Севере были созданы наиболее значительные произведения американской поэзии.

Много стихов писали в период военных столкновений также сторонники невольнических порядков. В «Кембриджской истории американской литературы» подчеркивается имевший тогда место «необычайный подъем поэзии во всех уголках Юга»5. Собранные ревнителями «старых южных традиций» памятники поэзии южан 60-х годов прошлого века количеством своим производят весьма внушительное впечатление. Но художественно ценного в них содержится мало. Поэтам Конфедерации нельзя было, разумеется, отказать в страстной приверженности своим знаменам. Генри Тимрод, Джеймс Рендолл, Френсис Тикнор и их собратья по перу были людьми даровитыми, хорошо владели стихом. Однако лишь отдельные небольшие стихотворения, созданные южанами сто лет тому назад, говорят что-либо душе современного любителя поэзии. Уже упомянутый профессор Броган пишет: «Южанам не повезло в том отношении, что единственным великим поэтом, воспевшим «необычайную печальную войну», был «Уолт Уитмен из Манхеттена»6. Разумеется, южанам «не повезло» в поэзии прежде всего потому, что они дрались за неправое, реакционное, исторически обреченное дело.

Знаменательно, что поэты-южане чрезвычайно редко пытались в более или менее прямой форме оправдывать, защищать «принципы» рабовладельчества. Когда же они все-таки шли на это, то терпели решительное поражение. Вот один пример. Анонимный автор стихотворения «Южная картинка» возложил миссию защиты рабства на… негритянку. Именно рабыня должна доказать своей наивной воспитаннице — дочери рабовладельца, что существование института невольничества оправдано, ибо оно предопределено всевышним. Не зря же господь бог дал маленькой госпоже белое личико и светлые кудряшки, а рабыню наделил лицом «черным, как самый черный уголь», и жесткими волосами. Не нужна теперь негритянке свобода, — она получит ее от господа бога, как только закроет свои «старые усталые глаза».

Все это звучит пародийно. Но и «Южная картинка», и другие стихотворения военных лет, в которых рабство выступает в ореоле патриархальности и божественного предначертания, были написаны всерьез. Об убожестве мысли бардов рабовладельчества свидетельствовал тот факт, что они не делали попыток критиковать уязвимые стороны позиции северян, связанные со специфически буржуазными чертами жизни в промышленно развитых штатах. Если еще недавно южные литераторы, воюя, например, против романа Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», настойчиво указывали перстом на пороки капиталистического общества, где существует рабство наемное и где многие люди лишены даже крыши над головой, то есть того, чем-де обладает раб — дядя Том, то в поэзии военных лет подобные мотивы почти отсутствуют.

Зато поэты Конфедерации охотно цеплялись за высокие слова, утрачивавшие в их устах истинное содержание: свобода, независимость и т. д., да пытались опереться на силу привычки, на слепые чувства и инстинкты. Читая написанные сто лет тому назад стихотворения защитников рабства, пестрящие призывами к борьбе за идеалы «свободы», против «тирании» и «деспотии», невольно думаешь о современных апологетах империализма, которые тоже называют себя поборниками «свободы», представителями «свободного мира» и т. д.

В подавляющем большинстве стихотворений, созданных на Юге во время войны, звучит либо абстрактный призыв к борьбе против злодея — противника, лишенного каких-либо определенных черт, либо требование дать отпор «чужеземцам», вступившим в родной штат, в родную местность, Пафос, например, известной песни Рендолла «Мой Мэриленд» как раз и заключается в призыве к защите родного штата от «деспотов», приближающихся с севера.

В поэзии южан первых послевоенных лет слышался главным образом вопль отчаяния, перемежавшийся с маниакально-настойчивыми призывами к реабилитации конфедератов, а также с откровенно реваншистскими нотами. Здесь почти не найти было признаков желания переоценить ценности, взглянуть правде в глаза. Так, в стихотворении «На Магнолиевом кладбище» Тимрод выразил уверенность, что «мученики» дела, «потерпевшего поражение», еще будут прославлены, увенчаны лаврами.

Поэзия людей, которые ничего не поняли и ничему не научились, в конечном счете оказалась поэзией мертворожденной, духовно бедной и пустой.

В канун Гражданской войны северные штаты имели целую плеяду крупных мастеров поэзии. В годы схваток войск в синем (цвет формы северян) с солдатами в сером (войсками Конфедерации) дело Севера нашло отклик в гораздо более сильных и волнующих стихах, нежели дело Юга. Объясняется это, конечно, прежде всего тем, что лучших литераторов Нью-Йорка, западных и так называемых новоанглийских штатов вдохновляли высокие идеи и чувства, недоступные «истинным» южанам, идеи и чувства, связанные с борьбой за расширение демократии.

Джон Уиттьер, Уильям Брайант, Генри Лонгфелло, Ральф Эмерсон, Оливер Холмс, Джеймс Лоуэлл, Уолт Уитмен — таковы имена наиболее видных американских литераторов, боровшихся стихом против рабовладельцев и осудивших в дни войны мятежников-плантаторов. Никогда раньше литература США не порождала такого яркого созвездия поэтов. О том, что расцвет американской литературы — и прозы и поэзии — в середине прошлого столетия был сопряжен со взлетом освободительного движения против невольничества, убедительно сказал еще Лев Толстой. Э. Мод, английский переводчик Толстого, в своей статье «Разговоры с Толстым» приводит следующие его слова: «Великая литература возникает, когда общество переживает моральное возрождение. Возьмите, например, период освобождения рабов, когда в России шла борьба за уничтожение крепостного права, а в Соединенных Штатах развивалось аболиционистское движение. Посмотрите, какие писатели появились в это время. В Америке: Гарриет Бичер-Стоу, Торо, Эмерсон, Лоуэлл, Уиттьер, Лонгфелло, Вильям Ллойд Гаррисон, Теодор Паркер и др.»7. Толстой не упомянул на этот раз крупнейшего из американских поэтов, пробужденных к творчеству аболиционистским движением, — Уитмена. Но в письме Толстого Э. Гарнету, относящемся к 1900 году, Уитмен назван (бок о бок с Эмерсоном, Уиттьером, Лоуэллом и др.) в качестве представителя блестящей плеяды, «подобную которой редко можно найти во всемирной литературе»8.

Как и другие крупнейшие американские поэты, Лонгфелло с болью воспринял Гражданскую войну, но все же увидел в ней дело справедливое и нужное. В стихотворении «Камберленд» он воспел героизм команды деревянного корабля северян, схватившегося с железным кораблем мятежников. В стихотворении «Убитый у брода» Лонгфелло, следуя эстетическим канонам романтизма, повествует о том, как погиб солдат, «прекрасный и молодой, умом благороден, сердцем герой», между тем как в далеком маленьком домике угас

Огонь других сияющих глаз.
И музыка в церкви была грустна,
Звучал кругом колокольный звон,
И дивились люди в час похорон,
Отчего умерла она.

(Перевод Г. Бена)

Чуждый революционного пафоса наиболее передовых борцов против рабства в США, Лонгфелло ограничился все же довольно немногочисленными откликами на события военных лет. Стихотворения, созданные им в период войны, оригинальными, пожалуй, не назовешь.

Холмс, еще перед войной получивший известность своими остроумными, хотя зачастую и несколько сентиментальными стихами, охотно поставил свое легкое перо на службу задачам военного времени. Им были написаны слова для целой серии песен-маршей.

Традиции романтической поэзии, господствовавшие в США чуть ли не с начала века, дают себя знать в стихотворениях очень многих поэтов, написанных в годы войны. И все же традиции эти начали тогда терять свою привлекательную силу. Некоторые виднейшие мастера поэзии — романтики Брайант, Эмерсон и др. — откликнулись на войну торжественными одами, в которых понимание величия дела, воодушевлявшего «солдат в синем», воплощено в стихах, подчеркнуто архаических по форме, насыщенных всевозможными абстракциями, стандартными поэтическими эпитетами, религиозными сентенциями. Эти произведения, созданные под влиянием поэтики классицизма, хотя и не лишенные известного романтического оттенка, были интересны по мысли и звучны, но порою отдавали холодноватой рассудочностью. Так, в стихотворении Лоуэлла «Современный кризис» перед нами целый каталог абстрактных понятий: Свобода, Правда, Век, Эра, Будущее, Ложь, Судьба, Зло, Грех, Насилие, Тьма и т. д.

В несколько душноватый мирок поэзии книжной и одетой в старомодный сюртук «Записки Биглоу» того же Лоуэлла внесли язык и дух живой жизни. Нелегко поверить, что автор «Современного кризиса» и автор «Записок Биглоу» — одно и то же лицо. Первая серия этих «Записок» была создана в середине 40-х годов — в ней Лоуэлл предал анафеме захватническую войну США против Мексики, которую он справедливо расценил как «национальное преступление, совершенное во имя Рабства». Гражданская война показала, что рабовладельцы способны на еще более страшные преступления, и поэт вернулся к своей старой манере, чтобы продолжить борьбу против опасного врага. Широко пользуясь «диалектом янки», воспроизводя характерные фразеологические обороты и даже произношение фермеров из новоанглийских штатов, Лоуэлл создал насыщенные народным юмором и злой насмешкой над южанами картины жизни в годы сражений между «синими» и «серыми». Он не избегает конкретного, простонародного и политически злободневного. Напротив, поэт вводит в свои стихи множество деталей из повседневной жизни его рядовых соотечественников в годы войны.

С издевкой рисует Лоуэлл правительство южан. Крепко достается от него и северным сторонникам «компромисса», примирения с плантаторами. Его герой Биглоу едко говорит:

Есть твари, что твердят, зовут
Всегда идти на примиренье
И диким буйволам поют
Хорал церковный в умиленье.
Мириться? Получить пинок! —
Зовите это так иль этак,
Тогда мы будем сбиты с ног
Врагом проклятым напоследок.

(Перевод М. Зенкевича)

В «Записках Биглоу» (если не считать тех частей поэмы, пародийный характер которых очевиден), нет ничего от нарочитой архаичности, а также подражательности, характерных для столь многих произведений американской поэзии середины прошлого века. Лоуэлл достаточно ясно осознавал, что развитию современной американской литературы мешали ставшие привычными неестественная приподнятость, «изящное» многословие. В предисловии ко второй серии «Записок Биглоу» он писал: «Мне давно уже кажется, что большим пороком американской литературы, а также и ораторского искусства является сознательный отказ от простоты…»9.

Сдвиг в сторону реализма дал себя чувствовать не только в тех стихотворениях Лоуэлла, где выступают его герои, занятые актуальнейшими политическими проблемами, но и в некоторых произведениях поэта, где нет и тени злободневности, политической сатиры. Во вторую серию «Записок Биглоу» Лоуэлл включил, например, стихотворение «Сватовство», представляющее собою бесхитростную и полную теплого юмора зарисовку быта простых фермеров.

Если для Лоуэлла, принадлежавшего к высшим кругам Новой Англии, такие персонажи — при всех его симпатиях к ним — были все же людьми из другого мира, то Уиттьер вырос среди американских фермеров-бедняков. Не удивительно, что еще в молодые годы он ощутил нечто родственное в поэзии Бернса.

Фермерский демократизм, решительное отрицание рабства, любовь к природе, а вместе с тем глубокая религиозность — все это наложило неизгладимый отпечаток еще на довоенное творчество Уиттьера. Как ни сковывала квакерская ограниченность творческие возможности поэта, тем не менее поистине героическая преданность его делу борьбы против невольнических порядков придала стихам Уиттьера жизненность и силу. Он был прежде всего бардом аболиционизма. Здесь истоки как романтической взволнованности, присущей его поэзии, так и сквозящих в ней реалистических тенденций.

В творчестве Уиттьера военных лет все это сказалось с новой силой. Квакерски-пацифистское начало в мировоззрении поэта сделало его отношение к Гражданской войне несколько противоречивым. Так, в канун войны Уиттьер отказался поддержать Джона Брауна, провозгласив здравицу в честь дела, «не запятнанного человеческой кровью». Когда война стала реальностью, поэт не стал, однако, осуждать солдат, обративших оружие против поборников рабства. В стихотворном послании «Джону С. Фремонту» он горячо приветствует действия американского генерала, освободившего рабов, не дожидаясь указаний центрального правительства. О мощи антирабовладельческого пафоса Уиттьера говорит любопытный эпизод периода Гражданской войны. Опираясь на хорал Лютера «Eine feste Burg ist unser Gott», названный Энгельсом «марсельезой XVI века»10, поэт написал в самом начале войны произведение под тем же названием, которое пронизано мыслью, что победа над врагами-южанами не будет достигнута, пока не прозвучит «похоронный звон» рабству «на вечные времена». Открытый призыв к уничтожению невольничества встревожил генералов-северян, включая и Мак-Клеллана, который находился тогда во главе федеральных войск и не помышлял об освобождении рабов. Исполнителям песни было запрещено выступать перед солдатами. Сторонники Уиттьера решили обжаловать решение Мак-Клеллана перед самим президентом. Потребовалось личное распоряжение Линкольна, чтобы песня была допущена к исполнению в войсках.

Наиболее известным, включенным во все хрестоматии стихотворением Уиттьера военных лет является его баллада «Барбара Фритчи». Это история подвига, совершенного девяностолетней старухой. Рискуя жизнью, она вывесила флаг федерального правительства в городке, занятом южанами. Уиттьер изображает в романтических тонах не только главную героиню поэмы, но и ее антагониста — генерала южных войск Джексона.

Наряду с лучшими произведениями Уиттьера, «Записками Биглоу» Лоуэлла и некоторыми патетическими стихами Эмерсона и Брайанта в золотой фонд американской поэзии периода Гражданской войны входит народная песня. Одна из песен тех лет навсегда запомнилась американцам. Это знаменитое «Тело Джона Брауна». Тысячи и тысячи солдат северной армии шли в бой, напевая:

Тело Джона Брауна лежит в земле,
Тело Джона Брауна лежит в земле,
Тело Джона Брауна лежит в земле,
А дух его ведет вперед.

Ни один американский поэт не призывал так решительно и резко довести до конца дело борьбы с плантаторской контрреволюцией, повесив на кривой яблоне президента Конфедерации Джеффа Дэвиса, как анонимные создатели «Тела Джона Брауна». Песня о Джоне Брауне представляет не только исторический интерес. Ее и сегодня слушают с волнением. Она жива, как жив образ самого Брауна — революционного борца против рабства.

В своей книге «Когда-то была война» Джон Стейнбек, автор «Гроздьев гнева», заметил, что вторая мировая война для американских солдат не была «поющей войной», ибо простые американцы в военной форме все время с тревогой думали о бедах, ожидающих их после войны. Гражданская война 1861 — 1865 годов была во всяком случае «поющей войной». Помимо «Тела Джона Брауна» популярностью пользовались в годы войны Севера и Юга песни: «Боевой гимн республики», «Поход через Джорджию», «Идем, идем, идем». Современник Гражданской войны в США Франк Мор, составивший многотомный сборник литературных материалов того времени, сохранил для потомства ряд негритянских песен военных лет. Интересна, например, «Песня освобожденных рабов», в которой характерные для негритянских «спиричуелс» обращения к богу сочетаются с выражением яростной ненависти к южным мятежникам.

Уитменовские стихи — вершина американской поэзии военного времени. В них с новой силой раскрылось величие многообразного дарования поэта — революционного демократа, еще очевидней стала народность его творчества, новаторская роль Уитмена в литературе.

Поэт не писал стихов, посвященных каким-либо знаменитым битвам Гражданской войны, как это делали Лонгфелло, Мелвилл и другие поэты. Не было у него и торжественных од, раскрывающих смысл и значение исторического конфликта Севера и Юга, как у Лоуэлла, Брайанта или Эмерсона. Военные годы были периодом подъема для ряда американских поэтов, но все-таки, обращаясь к темам войны, они, как правило, опирались на установившиеся поэтические каноны, исходили из собственных творческих приемов, уже успевших завоевать признание. Уолт Уитмен, отдаваясь новым мыслям и чувствам, смело ищет новых средств их выражения. Удивительна почти юношеская свежесть его восприятия жизни, а ведь солдаты, за которыми Уитмен ухаживал в лазаретах, считали его стариком.

Надо сказать, что даже в годы войны, когда поэт воспевал общенародное дело борьбы с южанами, редакторы, издатели и критики в большинстве своем продолжали относиться к нему весьма холодно. Сборник своих поэтических произведений «Барабанный бой» Уитмен смог опубликовать лишь после войны и за собственный счет, — издателя он так и не нашел.

Жизнь американского народа была тогда столь богата содержанием, драматическими переменами, бурными конфликтами, что в стихотворениях, созданных поэтом за немногие годы войны, можно обнаружить несколько творческих тенденций.

Сразу же после обстрела форта Самтер в поэзию Уитмена приходит новый герой, во многом непохожий на лирического героя «Песни о себе» и других поэм довоенного времени. Это не сам поэт, перевоплощающийся у нас на глазах то в фермера, то в рабочего, то в кучера-негра, в сотни других людей (с этой способностью лирического героя «Листьев травы» мгновенно менять свой облик связана специфическая особенность уитменовского метода типизации на раннем этапе его творчества). В годы войны поэт создает образы иного склада, не столь переменчивые, не столь мозаичные. Если раньше черты народа находили выражение прежде всего в образе лирического героя, то теперь образ народа объективируется.

Поэт создает образы то Маннахатты — «хозяйки» города Нью-Йорка, то солдата «в синем», то «года борьбы», то грозно грохочущего барабана. Характерно, что в стихотворениях военных лет почти отсутствуют уитменовские «каталоги», эти перечисления, во многом помогавшие лирическому «я» поэта соединиться с многообразным реальным миром и стать его выражением. «Год борьбы», в образе которого запечатлена мощь американского народа, осуществляющего свою буржуазно-демократическую революцию, изображен в стихотворении «1861» могучим человеком «с тесаком за поясом сбоку». Его зычный голос «гремит по всему континенту», он широко шагает «упругим шагом», этот «стремительный, гулкий, неистовый год».

Образ громоподобной Демократии, которая идет вперед при вспышках молний и бьет наотмашь, возникает в стихотворении «Поднимитесь, о дни, из ваших неизмеримых глубин».

В этих и подобных им стихотворениях, в которых ощущается горячее дыхание бойца, неукротимое желание добиться победы над рабовладельцами, Уитмен развивает лучшие традиции поэзии революционного романтизма, в первую очередь традиции Байрона и Шелли. Ему чужды набившие оскомину, утерявшие тепло человеческих эмоций романтические трафареты. Он далек и от сравнений, аналогий, порожденных холодной ученостью. В стихах Уитмена вовсе не найти традиционных библейских образов, обращений к богу, ангелам и т. д., которых так много было в американской поэзии военных лет, например, в произведениях Уиттьера, Эмерсона и Холмса. Даже самые романтические из уитменовских произведений богаты деталями, картинами, образами, почерпнутыми из повседневной жизни рядовых людей Америки. В стихотворении «Пусть сначала прозвучит прелюдия» поэт изображает приподнято и вместе с тем с реалистической точностью отправление солдат на войну, плач матерей, прощающихся с сыновьями, полисменов, которые расчищают дорогу войскам. И тут же возникает образ «молчаливых пушек», которые скоро перестанут молчать и начнут свое «красное дело».

В ряде произведений военных лет (включая и такие, в которых встречаются явно романтические образы) Уитмен вступает в своего рода полемику с литературой романтизма, в особенности с характерным для нее утверждением превосходства нетронутой человеком природы над городом, над миром цивилизации. Большой город, который романтики обычно изображали скопищем всего отвратительного и гадкого, чуть ли не символом мирового зла, представляется поэту прекрасным. И главная причина этого — свободолюбие его жителей.

В стихотворении «Поднимитесь, о дни, из ваших неизмеримых глубин», например, Уитмен утверждает, что город лучше, ярче, радостней природы со всеми ее красотами. И он воспевает именно город лет Гражданской войны, ибо увидел его полным мощи, ибо человек там «вырвался вперед».

Дальнейший ход развития войны, принесшей простым американцам много страданий, внес в творчество Уитмена существенные изменения. Поэт реже теперь выступает со стихами, зовущими на борьбу. Его внимание все больше и больше привлекают трагические будни военного времени. Уитмен не потерял веры в справедливость дела, которое защищали солдаты в синем. Творчество поэта было заквашено на дрожжах вражды к невольничеству, и он был верен ей на протяжении всех лет войны. Однако Уитмен не закрывал глаза на пороки буржуазного Севера с его «торгашами» и «спекулянтами». И он был слишком близок к народу, чтобы не видеть, какой дорогой ценой была куплена победа над рабовладельцами.

В своем позднем творчестве военного времени Уитмен все чаще пишет об отдельных человеческих судьбах, о единичном, частном. Даже сам поэт выступает теперь в своих стихах не как воплощение Человека с большой буквы, не как своего рода совокупность многих образов, — это сугубо «конкретный» санитар, участник войны, бородатый товарищ раненых. Движение в сторону реализма, которое ощущалось в поэзии Уитмена еще в довоенные годы, в последний период войны дало особенно значительные результаты.

Поэт снова и снова изображает судьбы солдат, встречающих смерть, не успев порадоваться жизни. Стихотворение «Сомкнутым строем мы шли» — простой и пропитанный щемящим чувством рассказ о рядовом эпизоде военных лет. Здесь царит правда жизни, правда суровая, страшная, но все же не внушающая отчаяния. Солдаты угрюмо отступают по неизвестной дороге «после тяжелых потерь». Полночь. Они подошли к затерявшейся в лесу старой церкви. В ней — лазарет. В строго реалистической манере Уитмен рисует то, что видит, то, чего, по словам поэта, «нет на картинах, в поэмах».

Темные, мрачные тени в мерцанье свечей и ламп,
В пламени красном, в дыму смоляном огромного факела
Тела на полу вповалку и на церковных скамьях;
У ног моих — солдат, почти мальчик, истекает кровью (раненье в живот);
Кое-как я остановил кровотечение (он побелел, словно лилия);
Перед тем, как уйти, я снова окинул все взглядом…

Чувством сострадания пронизана здесь каждая строка. А в заключительной строфе стихотворения скупо очерченная картина, полная невысказанного горя:

Вдруг я услышал команду: «Стройся, ребята, стройся!»
Я простился с юношей, — он открыл глаза, слегка улыбнулся,
И веки сомкнулись навек, — я ушел в темноту,
Шагая сквозь мрак, шагая в шеренге, шагая
По неизвестной дороге.

(Перевод М. Зенкевича)

Нет места бурным чувствам и в стихотворении Уитмена «Странную стражу я нес в поле однажды ночью». Солдат провел целую ночь у тела своего погибшего друга.

Потом кончилась ночь, и на заре, когда стало светать,
Товарища бережно я завернул в его одеяло,
Заботливо подоткнул одеяло под голову и у ног,
И, омытого лучом восходящего солнца, опустил его
в наспех отрытую яму…

(Перевод И. Кашкина)

«Врачеватель ран», «Когда я скитался в виргинских лесах», «У костра на привале», «Сцена в лагере, когда едва забрезжил серый рассвет» и другие стихотворения, в которых поэт запечатлел героизм борцов против рабства, а вместе с тем и муки молодых людей, гибнущих во цвете лет, тоже говорят о росте реалистического мастерства Уитмена. Он все глубже проникает в человеческие души, потрясенные войной.

Несколько иным предстает перед нами Уитмен в своей поэме «Когда во дворе перед домом цвела этой весною сирень», написанной сейчас же после завершения Гражданской войны. Это произведение — один из величайших шедевров американской поэзии — было создано под непосредственным впечатлением смерти Линкольна, убитого агентом рабовладельцев. Маркс писал о Линкольне: «…он был одним из тех редких людей, которые, достигнув величия, сохраняют свои прекрасные качества. И скромность этого великого и прекрасного человека была такова, что мир увидел в нем героя лишь после того, как он пал мучеником»11.

Поэт воспринял смерть Линкольна как личное несчастье.

Мысль о Линкольне — «о нем, о любимом» — сплетается с воспоминанием о «западной, плывущей в небе звезде». А тема «никнущей» звезды, что «могучая упала» (незадолго до гибели Линкольна Уитмена поразила своей яркой, но печальной красотой звезда Венера), трансформируется в мотив смерти. Линкольн мертв, и по стране «день и ночь путешествует гроб» с его телом, направляясь к месту похорон. Возникает новый трагический мотив: дрозда-отшельника, что «поет песню — одинешенек». Торе, вызванное безвременной гибелью «сладчайшей и мудрейшей души», передано с огромной силой. Уитмен создает образы «слезной ночи», чернеющей земли, «шершавой» тучи, «что обволокла… сердце и не хочет отпустить его на волю», укутанных в креп городов, «содрогающихся» церковных органов.

Есть в поэме нечто от симфонии. В первых же ее строках возникают контрастирующие темы, к ним добавляются новые. Поэт развивает их многообразно и красочно, то сочетая, то противопоставляя одну другой. Богатство тем и мотивов, лежащих в основе произведения, раскрывается в их борьбе и, наконец, в гармоническом слиянии.

Картины, возникшие на основании конкретных исторических событий, начинают вызывать многообразнейшие ассоциации, затрагивают интимнейшие чувства, приобретают все большую широту и силу эмоционального воздействия.

Поэт «узнал смерть», и «узнает» ее также читатель. Но смерть не леденит душу навсегда, не парализует волю и желание жить. Поэт обращается к смерти с удивительно светлыми словами:

Ты, милая и ласковая смерть,
Струясь вокруг мира, ты, Ясная, приходишь, приходишь
Днем и ночью, к каждому, ко всем!
Раньше или позже, нежная смерть!

(Перевод К. Чуковского)

Посвятив поэму «священному знанию смерти», Уитмен сохранил веру в будущее человечества, в радости жизни. Идею вечного, безграничного движения человечества вперед поэт воплотил во многих своих довоенных произведениях, в частности в великолепной (к сожалению, до сих пор у нас не переведенной) поэме «На бруклинском перевозе».

О жизни как господствующем, вечном, неистребимом начале говорит лейтмотив цветущей сирени. Подобно теме звезды, он не был данью поэтическим традициям, — Линкольн погиб в апреле 1865 года, и гроб его был усыпан ветками благоухающей сирени. Уитмен снова и снова противопоставляет мотив сирени мотиву смерти:

Много я ломаю, ломаю лиловых ветвей,
И полной охапкой несу их тебе, и высыпаю их на тебя, —
На тебя и на все гробы, о смерть…
Проходя, я расстался с тобою, о сирень с сердцевидными листьями,
Расцветай во дворе у дверей с каждой новой и новой весной.

Уитмен вводит в свое произведение реалистические, полные светлой поэзии картины повседневной жизни народа. Да, жизнь не остановилась, не угасла, она набирает силы, она бурлит и пенится.

О, что я повешу на стенах его храмины?
Чем украшу я мавзолей, где погребен мой любимый?

Ответом служит замечательный гимн во славу природы, во славу людей, во славу прекрасной, немеркнущей жизни:

Картинами растущей весны, и домов, и ферм,
Закатным вечером Четвертого месяца, серым дымом, светозарным
и ярким,
Потоками желтого золота великолепного, ленивого заходящего
солнца,
Свежей сладкой травой под ногами, бледно-зелеными листьями
щедрых дерев,
Текучей глазурью реки — ее грудью, кое-где исцарапанной
набегающим ветром…

Поэт не только противопоставляет смерти вечную красоту природы. Он снова воспевает город, человека в массе и плоды трудов его. Он славит город «со сплоченными домами, со множеством труб дымовых»,

И чтобы в нем бурлила жизнь, и были бы мастерские, и рабочие
шли бы с работы домой.

Творчество Уитмена выросло на народной почве, и оно отразило мощь прогрессивной исторической борьбы масс.

Удивительная чуткость к явлениям реальной действительности и прозорливость Уитмена-демократа сказались и в том, что почти одновременно с поэмой памяти Линкольна он написал несколько стихотворений, в которых нашли отражение серьезные его раздумья насчет судеб Америки после Гражданской войны. Уитмен не был чужд иллюзорной надежды, что победа над рабовладельцами откроет перед его страной прямой путь в счастливое будущее. И все же он куда острее, нежели подавляющее большинство противников невольничества, ощущал наличие в США и других неразрешенных социальных противоречий. Из всех крупных американских поэтов один только Уитмен еще в середине 60-х годов почувствовал, что страну, где существует наемное рабство, подлинно свободной назвать нельзя.

В стихотворении «Годы современности» (1865) Уитмен славит не только и не столько настоящее, сколько будущее, не столько достижения, сколько «несвершенное». Он упорно думает о новых деяниях во имя свободы, которые еще предстоит совершить и которые уже теперь заставляют тиранов трепетать. В другом стихотворении, тоже относящемся к году окончания Гражданской войны, «Повернись, о Свобода», поэт прямо говорит; обращаясь к Свободе, что, хотя война окончилась, впереди новые бои.

После войны Севера и Юга в творчестве немолодого уже поэта наступил новый и весьма плодотворный этап. Достаточно назвать такие произведения Уитмена второй половины 60-х, а также 70-х годов, как поэма «Таинственный трубач», литературно-философские очерки «Демократические дали» и стихотворения: «О Франции звезда» (оно содержало отклик на Парижскую Коммуну) или «Локомотив зимой», чтобы убедиться в этом.

Ни об одном другом из названных выше американских поэтов этого сказать нельзя. Хотя Эмерсон, Брайант, Уиттьер, Лонгфелло, Лоуэлл, Холмс продолжали здравствовать и после войны, творческий огонь, живший в их сердцах, стал слабеть, а то и вовсе погас. Решающую роль сыграло здесь, надо полагать, то обстоятельство, что завершение войны против южных плантаторов как бы лишило этих поэтов того пафоса, который придавал силу и страсть их стихам на протяжении ряда десятилетий. Только самый революционный из американских демократических поэтов середины прошлого века Уолт Уитмен, сумевший в какой-то мере осознать значение великой борьбы за свободное будущее наемных рабов — белых и черных, сумел сохранить молодость души и творческий пыл.

Произведения, которые писали сто лет тому назад Уитмен и его товарищи по перу, песни, которые рождал народ, опаленный огнем Гражданской войны, многое говорят простым американцам и сегодня. Борьба за высвобождение негров из пут рабства, борьба за демократию, которую вел народ США под водительством Линкольна, не закончена. Об этом свидетельствует хотя бы то, что происходит ныне на юге страны, где люди с кожею черного цвета героически сопротивляются варварской сегрегации.

Опыт Уитмена, Уиттьера, Лоуэлла и их соратников убедительно показал, как обогащает душу поэта связь с передовыми общественными движениями своего времени, с жизнью народных масс.

Американская поэзия середины XIX века — наряду с социальным антирабовладельческим романом и бытовой юмористикой — разрыхлила почву для подъема в США, уже после войны Севера и Юга, большой реалистической прозы. Завоевания реализма в творчестве Марка Твена, де Фореста, Турже, Гарленда, Фуллера, Хоуэллса, Крейна, Норриса, а позднее также Лондона и Драйзера, несомненно, были в какой-то мере подготовлены опытом поэтов Гражданской войны.

Традиции поэтов Гражданской войны, конечно, ничего общего с «романтикой» бряцания оружием на имеют. Это традиции верности идеалам революционной демократии, готовой дать отпор поработителям людей. А такие идеалы сохраняют немалое прогрессивное значение и в нашу эпоху, когда главное содержание исторического процесса уже определяют силы, борющиеся за социализм и коммунизм.

Примечания

  • 1 К. Маркс и  Ф. Энгельс, Сочинения, т. XII, ч, II, стр. 251.
  • 2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 28, стр. 51.
  • 3 H. Aptheker, The American Civil War. A Centenary Article, «Mainstream», 1961, February, p. 9.
  • 4 «Harper’s Magazine», 1960, April, p. 144.
  • 5 «The Cambridge History of American Literature», vol. II, 1944, p. 296.
  • 6 «Harper’s Magazine», 1960, April, p. 144.
  • 7 «История американской литературы», т. I, Изд. АН СССР, М. — Л. 1947, стр. 316.
  • 8 «Л. Н. Толстой о литературе», Гослитиздат, М. 1955, стр. 491.
  • 9 J. R. Lowell, The Poetical Works, Boston and New York, 1890, p. 214.
  • 10 «К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», т. 1, «Искусство», 1957, стр. 346.
  • 11 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. I, стр. 93.